Евгений Алексеевич родом из Серпухова, где прошли его детство и юность, поэтому наше издание неоднократно рассказывало о ветеране. И вот накануне празднования 101‑го дня рождения Евгения Знаменского мы решили вновь встретиться. Для этого отправились в Киреевский район Тульской области, где участник Великой Отечественной вой­ны живет в последние годы. Блестящая память, чудесное чувство юмора и огромная любовь к стране — все это является отличительными особенностями нашего героя, на судьбу которого выпали страшные испытания. Как сын врага народа он пережил гонения и унижения, а потом была вой­на — жестокая и беспощадная.

Мы говорили о том, как не сдаваться, когда совсем нет сил, в чем заключается секрет долголетия и, конечно же, о Серпухове. А еще было очень интересно узнать, что тогда на трибуне Евгений Знаменский говорил президенту России Владимиру Путину и лидеру Китайской Народной Республики Си Цзиньпину.

— Евгений Алексеевич, скажу честно, что когда мы вас увидели рядом с президентом, то искренне радовались. Нас объяла такая гордость: серпухович принимает главный парад страны! Расскажите, это для вас стало сюрпризом? И вообще, как все произошло?

— Ой, удивительное дело! Да я и сам не знаю, как все получилось. Почему выбрали именно меня? Наверное, все дело в моей солдатской форме, которую подарили много лет назад. Ее сшили по подобию той, которая у меня была в Берлине. До этого ветераны были в парадной форме, а на этот раз в Кремле, наверное, решили, что пора солдата посадить на видное место.

Я и ранее принимал участие в параде. Тут снова пригласили: такая важная дата — 80‑летие Победы. Нам заблаговременно сообщили, что в этот раз будем находиться на правительственной трибуне. Сопровождала меня дочь, Людмила. Она, поднявшись, и увидела на стуле, который установлен напротив микрофонов, фамилию: «Знаменский». Я сел. Сижу и смотрю: идет китайский руководитель Си Цзиньпин. Пожал руку, сел рядом. Молчим: он же ведь ни бельмеса не понимает по-русски. Потом подошел Владимир Владимирович. Начался парад. Выступил наш президент, пошли коробки. Вижу колонну китайских военнослужащих. И мне так понравилось, как пора­зительно синхронно они идут: маршируют, а корпусом не шевелятся! Наши ­все-таки качаются… Я поворачиваюсь к Си Цзиньпину, показываю ему большой палец вверх и говорю: «Хорошо идут!» Ему ­что-то переводчик, тоже китаец, переводит. Путин смотрит на меня и просит, чтобы мне дали плед. А я ему: «Владимир Владимирович, не надо. Вы закаляетесь, и я тоже хочу быть, как наш президент».

Колонны продолжают идти. И мне прямо так захотелось обратиться и к Владимиру Путину, и к Си Цзиньпину. Говорю им: «Хочу поздравить вас, обоих президентов, с таким великим праздником — 80‑летием нашей Победы. Желаю вам, самое главное, чтобы вы объединились! Если две такие громадные державы будут вместе, то будет такая сила!» Путин улыбается.

Быстро время пролетело. Парад закончился,  стали прощаться. Владимир Владимирович обнял меня и поцеловал прямо в шею. Ну и я его поцеловал тоже в шею.

Справка альманаха «Воинская доблесть»

Евгений Алексеевич Знаменский (род. 13 августа 1925 года) — ветеран Великой Отечественной вой­ны, почетный гражданин городского округа Домодедово Московской области и Киреевского района Тульской области.

Вой­ну встретил в родном Серпухове. Еще до призыва Евгений Алексеевич участвовал в обороне Москвы: тушил немецкие «зажигалки», рыл противотанковые рвы.

На фронт Евгений попал в 17 с половиной лет — убежал из Москвы вместе с другом, хотя московские родные оформили ему бронь.

Первый бой принял в марте 1943 года. Воевал на Степном, Донском и 1‑м Белорусском фронтах — был рядовым автоматчиком, затем артиллеристом-­разведчиком (гвардии старший сержант артразведки). Участвовал в освобождении Украины, Белоруссии, Польши, в боях в Германии, штурмовал Берлин. 2 мая 1945 года расписался на стене Рейхстага: «Знаменский. Серпухов!». За время вой­ны форсировал Дон, Донец, Вислу, Одер и Шпрее. Был ранен и дважды контужен.

Среди наград Евгения Алексеевича: две медали «За отвагу», медали «За оборону Москвы», «За освобождение Варшавы», «За взятие Берлина», «За победу над Германией», орден Отечественной вой­ны II степени.

— А что было потом?

— Ой, а потом мы с внуками и правнуками отмечали День Победы. Они сняли ресторан, устроили большой праздник с цветами и поздравлениями. А когда с дочерью поехали к ней домой в Домодедово, то за нами последовали две съемочные группы телеканалов «Россия» и «РЕН-ТВ». 

— Но, как известно, к вам приезжало и китайское телевидение?

— Да, это было уже на следующий день, 10 мая. Приехала целая съемочная группа. Показывают большой палец, поднятый вверх, и задают вопрос: «Нас самое главное интересует, что это значит?» Наверное, решили, что это оскорбительное. Т­ут-то я им и начал разъяснять, что у нас, у русских, есть такой жест одобрения и восхищения, и привожу пример им, показывая этот жест: «Во у меня какая жена — классная!» Довольные уехали, надарили пряников, конфет.

— Думали ли вы тогда на вой­не, что будете на Красной площади принимать парад Победы вместе с президентом страны?

— Что ты! Я вообще до вой­ны на Красной площади был всего лишь один раз в 14 лет. Моя двоюродная сестричка, Вера, раньше меня в техникум московский определилась. О­на-то меня и взяла в 1939 году на парад по случаю празднования Великой Октябрьской социалистической революции. Мы шли крайние к мавзолею, а когда поравнялись с ним, то я увидел Сталина. Он стоял в черной шубе.

До этого, в 1938‑м, арестовали отца. Тогда Серпухов весь подмели: из каждого подъезда, из каждого дома брали. Ежовщина! Вместо настоящих шпионов и вредителей сажали врачей, учителей, художников. Казалось, что специально решили оголить Россию: умы сажали в тайгу, ведь с рабочими же легче договориться.

А настоящие шпионы состояли из наплодивших Европу русских эмигрантов. Они бродили, хулиганили — кто чего творил. Тут им и сказали: профукали Россию большевикам, вот идите и освобождайте ее. Знаешь, сколько мы на фронте ловили этих предателей? И не отличишь от своих: все одетые в нашу форму, со всеми документами, говорят на русском. Не удивительно, ведь они и есть русские. А сколько гадостей они нам делали! Много было таких. Падали на колени, прощенья просили. Но мы без разговоров их выстраивали в ряд и стреляли.

До сих пор не могу ума приложить, как выдержала все это наша страна? Ведь, что уж говорить, армия в начале вой­ны у нас была слабенькая. Гражданская только кончилась: ­какие-то 30 лет прошли. Страна только оживать начала. А тут сначала Финская, а потом и Великая Отечественная…

— Скажите, когда началась Великая Отечественная вой­на, как повели себя серпуховичи? Объединились ли в борьбе?

— Да, конечно же! Но есть что рассказать и плохого.

— Расскажите.

— А можно?

— Конечно, мы же должны знать свою историю, даже неприглядные ее страницы.

— Серпухов начали бомбить уже к августу. Осенью немец подошел к Новикам. А мы с мамой ранее туда специально уехали: здесь меньше стреляли, чем в городе, да и прокормиться можно было ­как-то. В этой деревне находился дом директора свиноводческого совхоза «Лесная», в котором мама работала секретарем-­машинисткой. Серпуховичи голодали. Выкапывали из земли мороженую картошку и ели, мы ее называли «чибриками». У нас же в совхозе хоть корм для свиней был, его и ели.

В Серпухове у меня остались 75-летняя бабушка, тетка больная и сестренка. Помню, подойду к директору совхоза Майорову и прошу: «Дайте хоть пару картошин, свеколку, чтобы покормить наших». Давал. Очень хороший был человек. Возьму еду и бегу от Новиков до центра города — бабушка с теткой жили прямо под водонапорной башней. Пока добегу, сто раз лягу, сильно прижимаясь к земле, ведь немцы только и успевали сбрасывать бомбы. Это был ад!

Тут фашисты пронюхали, что в бараках нашей деревни, в которых в мирное время жили рабочие совхоза, поселилось дивизионное начальство, и как начали там долбить! Юнкерсы только и летали. Мы еле успевали укрыться. А положение наших вой­ск под Серпуховом было критическое, да еще и морозы в те дни стояли страшные — минус 41 градус. Помню: идут наши солдатики с передовой в подшлемниках, в железных касках, в ботинках, заходят в наши дома и падают на солому.

Никто ничего не знает, что происходит. Радио работает, но молчит. Все начальство убежало, и город был предоставлен сам себе. Бросили всех нас. Началось открытое воровство: из магазинов катили бочки с селедкой и выносили другую провизию. Помните, как у Маяковского было написано: «Город грабил, грёб, грабастал, глыбил пуза касс». Вот так было и у нас. Я, пока добегу до бабушки, всего этого насмотрюсь. Народ прямо говорил: «Немец идет, все пропадет. Бери, что можешь!»

Были, кстати, и те, в основном старики, кто рассуждал: «Да что вы боитесь этих немцев? Они же культурная нация. Работу дадут — будем работать, как на Советы». Потом уже, когда увидели в газете «Коммунист», какие зверства эта «культурная нация» творила, то изменили свое мнение. Вон какой ­немец-то пришел на самом деле!

И вот фашист идет на Серпухов, а сам Серпухов молчит. У нас в доме тогда находился на побывке то ли узбек, то ли казах. Мы его звали, как он сам просил, Колей, так как настоящее имя его не выговоришь. Он участвовал в боевых действиях, и я уж не помню, какие «кубики» у него были. Так вот, пришел он с передовой, мама ему картошечки нажарила и спрашивает: «Коля, ну ты хоть нам скажи, что будет? Что нам делать?» А Коля тот и говорит: «Александра Васильевна, я уж не знаю, что вам подсказать. М­ы-то отступать будем. Разведка доложила, что немцы вой­дут в деревню уже в 4 часа утра». А на часах было ­где-то 11 вечера.

Мне тогда исполнилось 16 годков: ох, и любопытным я был. Услышал все это я и через ­какое-то время после того разговора вышел на улицу. Вышел и обомлел. По направлению узкоколейки, а она же шла в Серпухов от Трояново, идут колонны солдат, которых мы и не видели сроду: в шапках, полушубках, в валенках и ­какие-то везут агрегаты, накрытые брезентом. Двигаются к линии фронта. И что ты думаешь, это, оказывается, сибирские дивизии — Сталин свой резерв снял и перебросил под Москву. Вот они как дали фашистам той ночью! Горизонт с запада от Серпухова весь загорелся. Полыхало все! Немцы драпанули. И тут уже машины из тыла понеслись, движение началось, так что к полудню враг уже к Малоярославцу подбегал.

— Когда вы попали на фронт?

— Повестку мне принесли в январе 1943 года. Мне еще и 18 лет не было. А уже в феврале был под Сталинградом. Видел я там и тысячи трупов фрицев, покрытых льдом, и тысячи окруженных! Дальше был Донбасс: Миллерово, Лисичанск, Изюм, Краснодон. Вот этой дорожкой, где наши ребята сейчас воюют, я и прошел. В августе уже подошли к Одессе. Потом нас отправили на 1‑й Белорусский фронт. Дошел до Берлина, где 2 мая 1945 года расписался на стене Рейхстага. Тогда вся столица Германии была в белых простынях — люди их вывешивали из окон в знак того, что они сдаются. Вот и вся моя эпопея.

Ты знаешь, Яночка, я до сих пор поражаюсь: такую дорогу прошел и остался в живых! И контузии были сильные, и осколочки, конечно, кое-где сидят во мне. Два раза накрывало землей, и товарищи меня доставали, а ведь могли и не заметить. Я стал верить в Бога, когда с вой­ны вернулся.

— Евгений Алексеевич, какие в человеке самые важные качества?

— Какой ты правильный вопрос задала. А я тебе вот что скажу: человек должен Родину любить свою, семью, товарищей. Не надо ни с кем ругаться. Я честно своей Родине отдал свой долг. У меня было в жизни всякое, но главное — не ожесточиться, не озвереть. Вот такой завет дает серпуховичам Женька Знаменский.